|
ИВАН АЛЕКСЕЕВИЧ БУНИН
1870 – 1953
АНТОНОВСКИЕ ЯБЛОКИ
1900
Пора, пора седлать
проворногодонца
И звонкий рог
за плечи перекинуть!
Я сейчас ещё чувствую, как жадно и ёмко дышала молодая грудь холодом ясного и сырого дня под вечер, когда, бывало, едешь с шумной ватагой Арсения Семёныча, возбуждённый музыкальным гамом собак, брошенных в чернолесье, в какой-нибудь Красный Бугор или Гремячий Остров, уже одним своим названием волнующий охотника. Едешь на злом, сильном и приземистом киргизе, крепко сжимая его поводьями, и чувствуешь себя слитым с ним почти воедино. Он фыркает, просится на рысь, шумно шуршит копытами по глубоким и лёгким коврам чёрной осыпавшейся листвы, и каждый звук гулко раздаётся в пустом сыром и свежем лесу. Тявкнула где-то вдалеке собака, ей страстно и жалобно ответила другая , третья – и вдруг весь лес загремел, точно он весь стеклянный, от бурного лая и крика. Крепко грянул среди этого гама выстрел – всё «заварилось» и покатилось куда-то вдаль.
- Береги-и! – завопил кто-то отчаянным голосом на весь лес. «А, береги!» – мелькнёт опьяняющая мысль. Гикнешь на лошадь и, как сорвавшийся с цепи, помчишься по лесу, уже ничего не разбирая по пути. Только деревья мелькают перед глазами да лепит в лицо грязью из-под копыт лошади. Выскочишь из лесу, увидишь на зеленях пёструю, растянувшуюся по земле стаю собак и ещё сильнее наддашь киргиза наперерез зверю, - по зеленям, взмётам и жнивьям, пока, наконец, не перевалишься в другой остров и не скроется из глаз стая вместе со своим бешеным лаем и стоном. Тогда, весь мокрый и дрожащий от напряжения, осадишь вспененную, хрипящую, лошадь и жадно глотаешь ледяную сырость лесной долины. Вдали замирают крики охотников и лай собак, а вокруг тебя – мёртвая тишина. Полураскрытый строевой лес стоит неподвижно, и кажется, что ты попал в какие-то заповедные чертоги. Крепко пахнет от оврагов грибной сыростью, перегнившими листьями и мокрой древесной корою. И сырость из оврагов становится всё ощутимее, в лесу холодеет и темнеет… Пора на ночёвку. Но собрать собак после охоты трудно. Долго и безнадёжно-тоскливо звенят рога в лесу, долго слышится крик, брань и визг собак… Наконец, уже совсем в темноте, вваливается ватага охотников в усадьбу какого-нибудь почти незнакомого холостяка-помещика и наполняет шумом весь двор усадьбы, которая озаряется фонарями, свечами и лампами, вынесенными навстречу гостям из дому…
Случалось, что у такого гостеприимного соседа охота жила по нескольку дней. На ранней утренней заре, по ледяному ветру и первому мокрому зазимку, уезжали в леса и в поле, а к сумеркам опять возвращались, все в грязи, с раскрасневшимися лицами, пропахнув лошадиным потом, шерстью затравленного зверя, - и начиналась попойка. В светлом и людном доме очень тепло после целого дня на холоде и в поле. Все ходят из комнаты в комнату в расстёгнутых поддёвках, беспорядочно пьют и едят, шумно передавая друг другу свои впечатления над убитым матёрым волком, который, оскалив зубы, закатив глаза, лежит с откинутым в сторону пушистым хвостом среди залы и окрашивает своей бледной и уже холодной кровью пол. После водки и еды чувствуешь такую сладкую усталость, такую негу молодого сна, что как через воду слышишь говор. Обветренное лицо горит, а закроешь глаза – вся земля так и поплывёт под ногами. А когда ляжешь в постель, в мягкую перину, где-нибудь в угловой старинной комнате с образничкой и лампадой, замелькают перед глазами призраки огнисто-пёстрых собак, во всём теле заноет ощущение скачки, и не заметишь, как потонешь вместе со всеми этими образами и ощущениями в сладком и здоровом сне…
|
IVAN BUNIN
1870 – 1953
APPLE FRAGRANCE
1900
The time has come to mount your
eager steed,
Across your shoulders sling the
strident horn!
I remember to this day how greedily and deeply my young lungs drank in the coolness of the clear? damp air of late afternoon when I rode with Arseny Semyonith’s noisy crowd, thrilling to the music of the hound’s excited baying in the thick woods somewhere in Krasny Bugor or Gremyachy Ostrov, whose names alone were exciting enough to the huntsman. I used to ride a stocky Kirghiz hunter, fierce and strong, and as I strained to hold it in I felt I was almost one with it. The horse snorted, impatient to go into a canter, its hoofs rustling noisily through the deep, brittle carpet of dead black leaves, and every sound echoed hollowly in the emptiness of the damp woods. A hound barked far away, another one responded plaintively and passionately, a third joined in, suddenly the whole forest was in an uproar, ringing as if it were all glass, with the furious barking and baying. A shot rang out sharply above the din-and the chase began, rolling and rumbling away into the distance
“Tally-ho!” the forest rang with someone’s desperate yell.
«I’ll hold it!” the heady thought your mind. Whooping at your horse, you broke away and tore through the woods, no longer conscious of anything on the way. There was nothing but flickering trees before you and clots of mud, kicked up by the horse and flying into your face. You leapt out of the wood to see the motley pack strung out across the green fields, you spurred your horse on even harder to cut off the quarry, speeding across the fields, across ploughland and stubble, until at last you flew into the copse and the pack in full cry disappeared from view. And then , wet through and shaking with excitement, you reined your foaming, panting hunter and thirstily gulped in the icy dampness of the wooded dell. The shouts of the huntsmen and the baying of the hounds died away in the distance, and perfect silence dropped around you. There was no movement in the shrubless tall pine forest, and you seemed to be in some forbidden realm. The strong, dank smell of mushrooms, decayed leaves and sodden bark came from the gullies. And the dampness rising from the ravines could be felt more keenly, the forest grew colder and darker… It was time to call it a day. But it was not easy to get the pack together again. The huntsmen’s hors rang through the forest with a hopeless wistfulness, for a long time you would hear shouting, swearing and the yelps of the hounds. Finally, when it was quite dark a crowd of huntsmen would invade the bachelor home of some gentleman, little known to any of them, and fill with a noisy din the whole yard, lighted by lighted by lanterns, candles and lamps brought out of the house to welcome the guests
It sometimes happened that the hunt would stay for several days at some hospitable neighbour’s. We would ride out into the woods and field at the break of day, in the damp early snow and the icy wind, and towards nightfall we would be back again, our faces flushed, covered with dirt, and our clothes saturated with the stench of horse sweat and the hide of the run-down beast; and the night would be spent in drinking. The bright, crowded house seemed very warm after a day out in the icy air. Everyone wandered from room to room with his coat open, eating and drinking in a disorderly sort of way, discussing the day’s run noisily over the body of the big wolf, with lay sprawled in the middle of the hall, staining the floor with pale congealed blood, its teeth bared and eyes rolled up, its fluffy tail flung out. After the vodka and the food you felt so deliciously tired, so sweetly drowsy, that the hum of voices seemed to come through a wall of water. Your chapped face stung, and if you closed your eyes the ground seemed to slip away from you. But when you retired and lay back in a soft feather bed in some old-world corner room with in icon stand and a sanctuary lamp before it, visions of fiery-colored hounds would flash before your eyes; your whole body would ache with the sensation of galloping, and before you knew it you would plunge into a sweet and healthy sleep, forgetting all your visions and sensations…
|
